«Давайте же выпьем за мир и международную дружбу! Теперь у нас тут Россия… Босния… Греция… Франция… и, хм… (покосившись на Манон) – Марокко, right? (Манон недовольно кривится, но не возражает). Еще одно пиво.

услышав о наших сложностях, местный житель, мгновенно оживившись, зовет нас к приятелю, «недорого, всего двадцать евро с человека» и готов немедля проследовать с нами на вокзал за рюкзаками и проводить до самого места, поскольку для друзей он готов на все. А Жан-Батист, исподтишка глянув на Манон, предлагает переночевать в автобусе…

* *

кровать в кузове оказалась слишком узкой для четверых, и я ложусь на переднее сиденье…

… резкие тени скачут по крыше кабины, белым взрывчиком вспыхивают и скользят по стеклу проезжающие фары – я снова просыпаюсь, а, черт - едва успев задремать, неудобно уперев в рулевое колесо колени, которые ужасно хочется выпрямить: отвратительное ущемление свободы… А еще мне часто мерещится какая-то дурацкая полиция – одетые в гестаповские белые перчатки руки, светящие фонариком в лицо сквозь лобовое стекло – тьфу, пропасть – и, вскинувшись панически, больно стукнувшись коленкой о руль, я снова опускаюсь на сиденье и погружаюсь в полусон, зная уже, что нормально выспаться не получится…

утром мы просыпаемся – и дружно решаем в городе больше не ночевать.

. .

на утренний кофе мы заходим в кафешку напротив, под названием Rotonda – верней, нас туда зазывает хозяин, молодой, по имени Эмир – вроде бы довольно бескорыстно, из любопытства и желания поболтать – по крайней мере без намеков, чтоб заказывали побольше – и много рассказывает вначале на английском, а потом, утомившись, на сербско-хорватском, ой, простите, боснийском – о сербской осаде, во время которой он был еще совсем пацаном, но запомнил – и голод, и обстрелы, и очереди у городских фонтанов за водой – и туннель, через который в город доставляли с контролируемого UNPROFOR-ом аэродрома гуманитарную помощь – и показывает на висящей на стене карте – «вон тут были наши – вон тут сербы – вон тут наши опять» - довольно спокойно, без страстности, как рассказывают об удивительно надолго задержавшейся плохой погоде – (и эта непогруженность делает услышанное гораздо убедительней)

«А мы вот в школе собирали подарки и одежду для сараевских детей», вспоминает вдруг Манон.

немного замешкавшись, Эмир улыбается и говорит: “Well, thank you!”

В-общем, мы застреваем надолго… От войны Эмир переходит, с гораздо большим интересом, к музыке – и ставит какой-то французский транс, бурчащий из встроенных в потолок динамиков – «А это вы знаете?» - «Не-а»

договорившись встретиться с французами вечером в Ротонде, мы с Юлей уходим в город…

* *

На этот раз, мы проходим Башчаршию побыстрей, и идем дальше, и понимаемся, сразу опустевшими и обветшавшими улицами, в гору над городом… На полпути улицы обрываются огромным кладбищем, ровными рядами одинаковых, белого камня надгробных столбиков, на всех даты 1992-1995, и надписи по-арабски и латиницей – шахид…

… на вершине, мы сидим на траве, и слушаем, как крики муэдзинов сливаются со звоном церквей…

почему-то от высоты и резкой очерченности пространства (горы, город, шпили, минареты, белые пятна кладбищ) меня начинает клонить в сон, и я даже засыпаю ненадолго, улегшись на траву, пытаясь добрать упущенное ночью – но присевшая неподалеку парочка,  громко бубнящая по-голландски, скоро меня будит, и мы спускаемся вниз – проходим Башчаршию – и опять наверх, по другую сторону,

круто поднимающимися улицами старого Сараева (снова Австро-Венгрия), где:

католический колледж девятнадцатого века с классическим фасадом – взъерошенный булыжник мостовых – дородные доходные дома (теперь Питер, но сбежавший из болот в балканские горы) – стены с рассыпанными пригоршнями пулевых выбоин, развалины - пустующие раны в сплошной стене домов -  заполненные сколоченными наспех хибарами цыганского вида…

 

новой постройки мечети с огороженными садами, с родниками, текущими из вмурованных в их стены труб, перед входом похоронные obaveštenja, такие же, как и везде, но отпечатанные зеленым текстом и с полумесяцем – или с югославской красной звездочкой – наверное, для неверующих, или затруднившихся с выбором (интересно, где-то они сейчас? в загробной небесной Югославии?)…

проходя мимо старых облезлых ворот, показавшихся живописными,  я прислоняюсь к стене напротив и навожу  камеру – в доме открывается окно из которого с удивлением смотрит пузатый мужчина в майке – я машу рукой успокаивающе: «Сфоткать хочу, ворота!» - «А зачем тебе?» - «Ну, красивые» - мужчина усмехается и говорит через плечо невидимой жене: “Lijepo? E, Jasmina, evo ti budala - dođi da vidi!” (Поди посмотри, вот ведь придурок!») ( а на фото, потом, ничего особенного – ну, ворота как ворота…)

вверх, еще выше, где дома заметно мельчают, и город потихоньку становится похож на село, и даже спокойствие уже такое, негородское  -

потом, опомнившись (темнеет!) быстро вниз, успевая, все же, заметить мусульманское кладбище за покосившейся стеной, ряды каменных белых надгробий (те, что увенчаны чалмой или феской – это паша или еще какой важный эфенди – вспоминаю я из Турции), или на дом в окнах-иллюминаторах с причудливо отслоившейся штукатуркой…

мимо разгорающейся огнями Башчаршии…

по вечернему уже, залитому электрическими огнями проспекту, рельсы, витрины, трамваи и вечерние, другой походки и настроения, прохожие…

пара чашечек кофе в «Ротонде» -

и, уже на машине – сквозь новостройки сербского, Восточного Сараева – дальше, город  кончается – вверх, в горы – пока город внизу не превращается в разбросанное покрывало, сотканное из мигающих электрических огней – останавливаемся на повороте посмотреть – и находим у дороги ровную площадку, над городом – похоже, это тут стояли сербские орудия, обстреливавшие город в течение нескольких лет…

и дальше, выше, город совсем скрывается – и вот, наконец, лесная шелестящая чернота за окном, мы сворачиваем на едва заметную грунтовую дорожку и, выехав на поляну, останавливаемся – Жан-Батист глушит мотор –

влажный, сосновый, горный лес – тишина – я пристраиваю коврик между двух сосен, в удобной впадине, засовываю ноги в полурасстегнутый спальник, закуриваю сигарету, и, чувствуя спиною травяную упругость земли, смотрю на небо: звезды, прохлада, сон.

* *

Следующий день в Сараеве добавил мало – ненароком, мы посетили все те места, о которых пишут путеводители, и почувствовали уже, что нам его хватит – но в этом городе хотелось бы пожить, неделю-другую, попав в один из местных домов, оказавшись по настоящему внутри – но перегородка так никуда и не исчезла.

под вечер, снова углубившись в сербские горы, мы ночуем в лесу – а утром, поднимаемся рано - осторожно, чтоб не разбудить спящих, собираем рюкзаки - и выходим на пустую горную дорогу:

утреннее солнце, усыпанная щебнем обочина – лязгая железяками в кузове проезжают жигули: трое мужчин, привязанные на крыше удочки – полчаса тишины – на поляне ниже видно как из автобуса вылезает и потягивается утренний взлохмаченный Жан-Батист… Может… эта… un petit cafe de matin[11]<a>? (очень соблазнительно) – Не, нафиг, ехать надо…

Дальше