ГЛАВА 12



    Дело было не совсем в любви. Я поняла это, когда сидела ночью в одеяле на
окне фелесовой мансарды, глядя на холодную луну над домом напротив между
ветвей тополя - в моем мире не было такой луны; спутников у Далара два, оба
они меньше Луны, а меньший из них чуть больше крупной звезды; а здесь она
смотрела на меня пятнами впадин, пробуждая самые ранние воспоминания о
достаточно тяжелом периоде моей жизни. Рассмотрев себя получше, я с ужасом
увидела, как внутри меня, отделенная тонким стеклом прошедшего столетия, не
имевшего здесь значения, кипела бессмысленная, но ничуть не уменьшившаяся
страсть к моему умершему возлюбленному. Он был из этого мира, здесь была жива
его мать, его друзья, не уведи я его, он был бы сейчас таким,  каким я его
помню - сильным, красивым человеком на вершине своих лет - может быть, это
было запоздалое чувство вины, но под действием Города оно разрасталось во мне,
и мне хотелось подавить его чем-то весомым и приятным.

    - Ну вот, можешь поворачиваться, - весело сообщил Фелес из-за спины,  я
повернулась и ахнула - мансарда стала вчетверо больше, покрылась разноцветным
паркетом, по стенам загорелись свечи, да и окно, на котором я сидела,
изменилось - вытянулось и поросло мелким переплетом; все колокольцы
превратились в забавный оркестр, сам собой исполнявший что-то веселое, только
я осталась прежней - завернутой в одеяло поверх моих обычных замшевых штанов.

    - Эх, - вспомнила я, - мое платье...

    - Платье?

    - Оно сейчас на Тайрелле, в Дилл-Тэр. Я его сшила для зимнего праздника.
Зеленое, как мох в трещинах камней, жаль, что не потащишь его с собой.

    Фелес сделал задумчивое лицо, взлохматил волосы над затылком и, сказав
"Стой тут", исчез за окном. Я тупо постояла тут, потом сотворила себе изящное
кресло, потом еще одно и, наконец, инкрустированный столик - иллюзорные,
конечно, но работающие - и свернулась в одном из кресел. Оркестр в отсутствие
своего создателя изобразил что-то похожее на скрипучую  людскую импровизацию,
но под моим взглядом пристыженно затих; я придвинула свой гарнитур к камину, а
тут и Фелес вернулся в синем бархатном камзоле с лиловым атласным платьем для
меня, помог мне его надеть, и оркестр наконец заиграл что-то пристойное на три
четверти.

    - Ты замечательно выглядишь, я знал, что лиловое тебе тоже пойдет.

    - Откуда это?

    - От моей матери. Правда, хорошее платье?

    - Мне нравится. А я есть хочу.

    Фелес взвыл  и запрыгал на месте:

    - Нет, ты, наверное, все-таки смертная. Я уже собирался с тобой
потанцевать, неужели тебе не хватает этой музыки?

    - Нет, как ты не понимаешь? Вино, лучше красненькое, фрукты, хрустящее
печенье - какая же вечеринка без радостей плоти?

    - Да, да, - он захлопал руками по воздуху, - извини, я не подумал. Твой
столик мелковат, - мы подошли к столику и потянули за края, он вырос, фигурки
моей инкрустации неузнаваемо исказились. Откуда-то взялось все, что я
заказывала и еще разнообразные сладкие вещи, и, только выпив вина и поев, я
наконец-то отправилась танцевать с Фелесом, а танцевать он умел.

    Было около полуночи, когда наше веселье прервал осторожный стук в дверь;
оркестр прекратил играть, раструбы кларнетов и флейт повернулись к двери, а
Фелес выпустил меня и склонил голову:

    - Там старик Герштямбер с новостями, - сказал он обреченно, - я узнаю его
стук. Теперь пиши пропало.

    - Так ты и вправду тут живешь?

    - Разумеется, я тоже со всех сторон настоящий.

    Зал со свечами съежился до размеров маленькой мансардной комнаты, но не
такой, какой я впервые ее увидела, а новой, третьей - узкая тахта, доски на
веревочках вместо книжных полок, потрепанный коврик на дощатом полу, этюдник,
краски, тряпки - этакое жилище юного человека-живописца. Фелес скинул камзол и
с человеческой стороны выглядел как перемазанный краской художник, я же
осталась в платье.

    - Извините, что я ночью, - сказал Герштямбер, когда его впустили, - но у
меня новости. Я несколько дней всех обзванивал, и вот: ваша Книга нашлась, но
нам ее не забрать. Моя знакомая, тоже старая книжница... позвольте, я присяду?
Так вот... о чем я? Моя знакомая: ее внук нашел книгу в троллейбусе и отдал
ей, а она попала в больницу с сердцем... Ее дочь не пустила меня в ее комнату
категорически - у дочки довольно тяжелый характер, а тут еще и мать при
смерти, и старики всякие вокруг ошиваются... Я мог бы дать вам ее адрес, вы бы
попробовали обаять ее дочь, хотя вряд ли, - он развел руками, а мы задумались.
Женщина умрет - уйдет туда, куда мы не ходим, и больше ее не будет нигде...

    - А где она лежит? - спросил Фелес.

    - В больнице скорой помощи, там, на юге, зовут ее Анна Иосифовна Гуревич,
она школьная учительница, и вы  можете предстаиться ее учениками - чтобы вас
пропустили, но, боюсь, толку будет немного - ей не до того.

    - Спасибо вам, Исаак Маркович, - серьезно сказал Фелес, - вы нам очень
помогли. Хотите чаю?

    - Да что вы - ночь... Я уж пойду. Ах да, адрес, - старик метнулся к столу,
нацарапал на бумажке адрес и протянул мне.

    - Да, а что вы при свечах? - спросил он, подняв брови, - и это платье...

    - А, пишем, - Фелес махнул рукой в сторону этюдника.

    - Ну, спокойной вам ночи.

    Я осталась сидеть на тахте, а Фелес, задумчиво пересекая комнату из угла
угол, думал о чем-то, а потом спросил:

    - У тебя что-то связано со смертью?

    О великий Аллеон! Да у меня все связано со смертью!

    - Ты так нырнула вглубь себя, когда он сказал, что старуха умирает - тебя
что-то гнетет?

    Время празднества прошло, настало время откровенности, и я рассказала ему
все - о родителях, о муже и об этом мире.

    - Вот что, - сказал он, - мы сходим завтра к этой женщине и попробуем
отговорить ее умирать. Не думай больше ни о чем, я же с тобой.

    Действительно, о чем я еще могу беспокоиться?

    Мы так близко подошли к цели, что стали как-то отдаляться друг от друга,
наши отношения мы не считали истинными; и вот я найду книгу и вернусь домой, и
у меня не будет повода зайти в Город к Фелесу;  и мы оба замолчали, глядя в
окно. Мне не хотелось об этом думать, и я спросила:

    - Фелес, а какая из комнат настоящая?

    - Две: первая, которую ты видела, и эта; зал не в счет.

    - Как тебе это удается?

    - Я ведь живу сразу в двух направлениях, мне нравятся люди, они и видят из
всех нас только меня, так что я в этом смысле отщепенец... То есть, я для
наших, конечно, не чужой, скорее, глупое дитя. А мне нравится, я живу как
быдто вдвойне. В тебе тоже есть что-то такое, ты меня поймешь. Люди такие
интересные, контрастные, и у них  у всех есть этот дар смерти, на всех ее
присутствие действует по-разному - одни признают ее даром Автора и живут смело
и быстро, зная, что это ненадолго, а другие считают смерть проклятием и это
отнимает у них все силы. А третьи сами ищут смерти, хотя, как мне кажется, они
возрождаются в новом теле и недолго отдыхают.

    - Так смерть - это то, чем ты в основном интересуешься?

    - Еще живопись. Я интересуюсь не то чтобы смертью, а тем, что при этом
происходит с людьми. Я, например, не знаю, где пребывают люди между телами,
куда уходят улэры и погибшие эльфы.

    - Ну вот, когда мы найдем Книгу, мы все это в ней прочитаем.

    - Правда? Тогда давай поспим немножко, чтобы завтра действовать энергично.

    Уже светало, и мы сразу заснули, и мне снился дом в Сториэн Глайд.


    - Знаешь, что я подумал? - сказал Фелес утром, - вот придем мы в эту
больницу, скажем, что мы ее ученики, но мы же не знаем ее в лицо. Странно не
знать своего учителя.

    - Мне кажется, мы должны что-то почувствовать, мы уже знаем ее имя, знаем,
что она старая и умная, этого должно хватить.

    - Может быть, у Герштямбера есть ее портрет?

    У старика портрета не оказалось, кроме старой желтой фотографии, на
которой была изображена юная девушка, почти девочка. Он почесал макушку одним
длинным пальцем через ермолку:

    - Она такая сухонькая старушка, моя ровесница, да и ростом как я, вот тут
родимое пятно, короткая стрижка... Но вы уверены в этом предприятии?

    - Мы надеемся, - ответил Фелес.

    Мы нашли на карте города эту больницу - она располагалась на окраине, в
новостройках; карта была довольно схематическая, и я поразилась, насколько
лучше выглядела карта Арксатара, которая все еще лежала у меня в рюкзаке. Но
даже на такой приблизительной карте район мне не понравился.

    - Я надеюсь, мы не полезем под землю? - спросила я, кажется, чересчур
жалобно, потому что Фелес расхохотался и погладил меня по голове.

    - Эльтр нас отвезет.

    - А где он живет обычно?

    - Повсюду. Но подозреваю, что обедает он в Лайде.

    - Э-а, подожди, тут такое дело - дорога домой через подвал, неужели лошадь
там пройдет? Или он знает другую дорогу?

    - Это же тайрелльский конь, да еще и такой лунной масти, мне и забрать его
разрешили только потому, что он не в масть - не белый и не черный - зато мы
так подружились. Вот, смотри, - Фелес позвал коня, и немедленно прозвенели
копыта по асфальту и конь влетел во дворик, - я не знаю, как он туда ходит, но
я уверен, что он был там. А нам пора.

    Мы оседлали Эльтра и отправились в путь, погода стояла замечательная -
сверкающая золотая дымка в чистейшем небе начинающейся весны, холодное солнце,
озарявшее все вокруг мягким золотым светом - приятно прокатиться на лошади в
такой день; было еще холодно, но сухо и безветрено и мы радовались жизни, пока
не въехали в Новый Город.