Спасибо тебе, Фредерико.

В тысяча девятьсот семьдесят пятом году умер Иво Андрич, великий европейский писатель и самый значимый югославский мастер слова. В том же году в Прагу была привезена копия фильма «Амаркорд» Фредерико Феллини. Огорченный смертью Андрича, новости о показе «Амаркорда» я обрадовался. После того, как я увидел феллиниевы «Дорогу», «Белого Шейха» и «Восемь с половиной», мое собственное прошлое стало казаться мне фильмом. В кинематографических кругах преобладало мнение, что «Амаркорд» - вершина творчества великого автора, однако в итальянской прессе появлялись и неодобрительные заголовки. Упрекали его в отступлении от интеллектуальности «Восьми с половиной», и еще критикам не нравилось, как они написали, излишнее приближенье к зрителю. Попробовали бы они так с Бергманом. Он-то никогда не медлил залепить газетчикам пару затрещин. Великий швед сводил так счеты со злонамеренными критиками. Кто бы мог поверить, что этому аристократу, снявшему фильм «Земляничные поляны», нравится дракой решать личные проблемы.

Ждал я в те пражские дни «Амаркорда», как некогда, в Сараево, ждал перед рассветом утренних булочек и лепешек у пекарни Ерлагича.

Показ «Амаркорда» был назначен на обычное время: в пятницу, в клубе Академии, в два часа дня. Был я тогда студентом-отличником второго курса режиссуры, в Сараево ездил редко, и Майю почти позабыл. Она будто исчезла из моей жизни, но все-таки, иногда, по выходным, я о ней вспоминал. Не знаю, может, оттого, что выходные давались мне нелегко. Вообще, праздных занятий, за исключением любовных, я в списке достойных дел не числил. Я знал, что это такая отметина детства. Часть мировоззрения Горицы. Уличные шайки, к которым я принадлежал, на праздность смотрели с презрением. Раздражали нас и массовый смех в кино на чаплиновских фильмах, и танцы с девчонками, и все общие забавы. Похожи мы были на волчью стаю, которая всем своим поведением хочет утвердить, что не принадлежит обычному миру, и не позволит себе соблазниться общепринятыми способами расслабления. Это была собранность воина, разбойника.

Уже в четверг, из-за надвигающихся выходных, я начинал нервничать. Разбегутся все по домам, а кафе «Славия», которое заменила мне тут «Шеталиште», пустеет. В общежитии весь злосчастный день слышна скрипка готовящегося к экзамену студента. Бедолага в тысячный раз играет одну и ту же гамму.

В Прагу приехала не только копия «Амаркорда». Появился здесь и некий Кера, сараевский вор, известный своей способностью опустошать самые шикарные бутики одежды прямо на глазах у продавцов. Примечателен он был и своим необычным словарным запасом. Искусно пользовался собственным неписаным словарем, изобиловавший названиями, обозначавшими деревенщину. Когда кто-нибудь говорил Кере:

- Как сам, земляк? – он свое, видимо, аристократическое происхождение оберегал словами:

- Картошка тебе земляк.

«Папак» - было обычным сараевским прозвищеv негорожан. На самом деле те, кто были, как бы, горожанами, в основном представляли собой городскую бедноту, которой было лестно, что есть кто-то, находящийся еще ниже их по социальной лестнице. Кера же был вором изысканным. Всех понаехавших и неприятных он называл «покосниками». Имея в виду косарей сена, видимо, а позже ввел в обиход «початки». Ну, как у кукурузы. Если кто-то был хуже «папака», его звали «початком».

 Мошенник Кера ехал в Берлин, и по пути остановился в Праге. В «Славии» он узнал адрес общежития.

- Братишка, я в Праге, еду в Берлин, имею к тебе кое-что важное, - позвонил он с проходной общаги.

Он был единственным, кто мог сообщить что-нибудь про Майю, о которой я думал в прошлые выходные. В общем, дело было так.

- Братан, она тебя любит, эти, которые сейчас вокруг нее, это мыши, покосники без шансу, брателло, самая красивая женщина в Сараево говорит - ты один четкий!

Я начинаю дуреть:

- Да ладно, братишка, нету ж ничего такого.

- Как нету, чего нету, ты че бубнишь как покосник, нельзя оставлять такое сокровище чуханам.

- Забудь – говорю – я на этой истории поставил точку.

Поблагодарил за обед и добавил:

- Пора мне в академию. Там сейчас будет показ „Амаркорда”.

- Чего-чего?

Возбужденный, выскочил я на улицу, побежал в общежитие собрать вещи, и, вместо просмотра «Амаркорда», решил ехать в Сараево проверить керин рассказ. А что, долго, что ли. На бегу к вокзалу Хлавни Надражи я думал о том, что этот Кера, на самом деле, задает старый сараевский вопрос, в ответе на который обнаруживаются элементы экзистенциальной философии:

- Где в этой истории место для меня? – спрашивал себя Кера-вор, когда вспоминал стервятников, которые вились около Майи.

И я уехал в Сараево, почувствовав, что увижу „Амаркорд” как-нибудь потом.

Измученный бессоницей и табаком, через двадцать восемь часов пути я добрался до Сараево. В «Шеталиште» я был первым посетителем, официантка Борка принесла мне вареное яйцо, а я сидел на электропечке и грел себе задницу.

- Я смотрю, тебя и заграница не научила манерам! Ты чего, и в Праге на печке сидишь? А ну, слезай, испортишь мне печь!

- В Праге нет электропечей, деревенщина, там всюду отопление на газе из Сибири!

- Слезай давай, видишь, печка уже прогибается!

Официанты и официантки были в старой Югославии, как и полиция, привилегированной частью населения, рабочий стаж им засчитывался быстрее, и почти все они были стукачами. И не только потому, что официантки и подавальщицы, те, что доносчицы, чаще выходили замуж за полицейских, нет, они могли вообще не быть в списке оплаченных агентов УГБ, а доносили для удовольствия.

- И вот еще: Майя твоя, знаешь, гуляет с сыном того хирурга, Васильевича! Парень и не то чтоб уж супер, по мне-то ты интересней будешь!

- Хороший человек этот Васильевич. Помню, в шестьдесят первом году наложил мне гипс, когда я сломал руку, перенося Титаник, – делал я вид, что эта информация для меня ничего не значит.

- Все это несерьезно, не о чем тебе беспокоиться – сказала зашедшая в «Шеталиште» Амела Аганович, лучшая тогда подруга Майи.

- Этого Васильевича она посылает на Грбавицу за пирожными. Обожает она эти тортики и шампаньезы из кондитерской «Ядранка». А для тебя он неопасен, потому что Майе не пара.

- Да оставь это, Амела, мне оно больше неинтересно.

- Хорошо-хорошо, знаю, так просто тебе сказала.

Златан Мулабдич, Бад Спенсер „Шеталишта”, поднялся раньше всех и первым пришел в кафану. Дрался он редко, будучи человеком души шелковой, будто девичьей, но был опасен, если его разозлить. Однажды он избил двоих, потом дождался скорой помощи, и занес их вместе с медбратом в машину, потому что они так и не очнулись. Очевидцы утверждали, что когда скорая помощь, включив сирену, отправилась в больницу, он расплакался. Злая сел на наш стол, обнял меня, расцеловал, и сказал:

- Видел вчера твою Майю, - на что я пожал плечами, в смысле «ну а мне-то какое дело».

- Что вы пристали с этой Майей, люди, бросьте вы, я приехал вас повидать, а вы Майя то, Майя се.

Злая показал на мостовую через дорогу от „Шеталишта”, перед магазином «Новый дом».

- Дружище, вчера она прошла вон там, и все тут прямо со стульями поворачивались за ней следом. И ничего такого, даже женщины пялились, чувак. Так хороша!

- Ну а мне-то что. Что было, то прошло, брат.

Взял я номер телефона Амелы и пошел домой спать, чтоб возместить бессонную ночь.

А вечером я гулял по Титовой, и другим извилистым сараевским улицам. В конце концов, городской автобус отвез меня на Грбавицу, в кондитерскую «Ядранка». Сел в углу, заказал лимонаду, надеясь, что Майя пошлет этого Васильевича за шампаньезами и пирожными. Чтоб не подвергать сомнению майин вкус, съел семь шампаньезов, одно пирожное и подумал, что сейчас меня вырвет. Так оно, в конце, и случилось. Вышел наружу и проблевался. А снаружи было холодно, мерзнуть мне не хотелось, и младший Васильевич все не шел и не шел. Я вернулся в кондитерскую. Опять попросил лимонаду. Нигде никакого Васильевича. На его счастье, а может и на мое. Так он и не пришел, а меня понемногу отпустила нервозность. Внутри меня боролись герцеговинец и человек. Парень не виноват, говорил человек, а герцеговинец озабоченно качал головой, «Слышь ты, пока не заслужишь, поверь, я тебя и пальцем не трону»

Вообще-то я не уверен, что обошелся бы с ним нежно. Сказал бы ему что-нибудь вроде: «Э, кто на меня залупается, тому жизнь завершается, понял»?!

Нет, нехорошо, подумал я. Ведь он же должен ответить это: «Чего?», за которым последует, ясное дело, двойное «Чего, чего?». Наверняка это нас до что-нибудь да доведет. Лучше, подумал я, спрошу-ка я его: «Ну ладно, тебе че надо-то?»

Он, конечно, ответит: «Что, это мне-то чего надо?» - и когда скажет – «Чего, чего?» - уж тут я не сдержусь и должен буду ему сказать : «Лучше не дергайся, малой, не то раскрошу тебя, как двоечник мел!!!»

Не знаю, успел бы он спросить какой такой мел, потому что вот тут я б ему и врезал.

В магазин зашел хозяин и посмотрел на меня с явным любопытством.

- Тебя как зовут, парень?

- Кустурица – ответил я.

- Да сиди-сиди… Пирожное хочешь? Я с твоим отцом лежал в интенсивной терапии. Долбануло нас обоих инфарктом! Отличный человек твой отец, пить то он как, перестал?

Я сказал:

- Ну да, разве что иногда, немного!

- Нельзя ему больше пить. Посмотри на меня, делаю лучшие пирожные в Сараево, но не могу к ним даже прикоснуться. Хреновая жизнь без шампаньеза, но жизнь есть жизнь. Лучше быть живым, чем мертвым, согласен? Передай отцу: «В наши года уже надо быть осторожней»

Надавал мне столько пирожных, что часть я оставил дома, а часть отвез с собой в Прагу. А отцу перед отъездом сказал:

- Тебе привет от Николы, - и он спросил:

- Какого Николы, кондитера?

- Того самого!

Отец меня спросил:

- И как там Никола, жрет небось свои пирожные? – а я сказал, что нет, боится, из-за инфаркта.

- Бог ты мой, если он будет неосторожен и станет есть сладкое, в котором куча холестерина, то долго не протянет. Как увидишь его опять, передай: «В наши года уже надо быть осторожней…»

Запах николиных пирожных приехал со мной в Прагу. Не смог я в Сараево сделать то, что хотел, и стало ясно, что стану теперь думать про Майю не только по выходным. Когда я добрался до общежития, на окошке проходной висело объявление: Просмотр «Амаркорда» в двенадцать часов. Так что правильное было у меня предчувствие перед отъездом. В Сараево пропали мои выходные, так и не смог я проверить, наврал ли мне вор Кера, но воскресенье не пропало, посмотрю «Амаркорд». Уставший с дороги, за пару часов я выпиваю огромные количества кофе, а потом спешу в Клуб.

Толпа зрителей быстро рассаживалась на удобные места, а меня охватило какое-то праздничное ощущение. Будто должно совершиться что-то великое, волнующее. Никогда еще ни перед каким представлением меня не охватывал такой трепет. Холщовый занавес раздвинулся, и тотчас же музыка Нино Рота разрушила границу между фильмом и залом. В приморский итальянский городок пришла весна. Какая чудесная композиция, думаю я. Сквозь полет весеннего пуха, летящего над домами Римини, режиссер знакомит нас с городом. Мелкают кадры летящего пуха. Вот беззубый бродяга прыгает и хватает его, бормоча что-то на итальянском, мне слышно лишь – «Ла примавера» и… я засыпаю! Просыпаюсь, слышу аплодисменты, а на экране вижу титры! Слушаю музыку и растерянно оглядываюсь. Сразу же сна у меня не остается ни в одном глазу, и я виновато спрашиваю соседей:

- Чего, крутой был фильм, да?

- Ну ты даешь, как это можно - заснуть на Феллини?

- Устал я просто, сам не пойму, что за ерунда получилась…

- Это, братец, не ерунда, а попадос, - сказал мне один настырный поляк. Вышел я на улицу и потянулся, чувствуя себя паршиво. Нет, ну как это так я заснул прямо на начале великого фильма?

Целая неделя прошла с этим чувством вины. Слушая историю архитектуры, я каялся, историю эстетики – каялся, историю литературы, каялся.

Не помогли и лекции о Новом Завете, хотя мне нравились толкования сокровенных тайн и посланий.

Как же так могло получиться, что ты, тупан, спрашивал я себя, пропустил случай увидеть такое великое произведение искусства. И это в то самое время, когда формируется твой вкус, и очень важно быть вдохновляемым ценными произведениями. И, что еще хуже, перед коллегами мне стыдно не было. Их презрительный взгляд будто говорил мне: ага, конечно, дикарь балканский, спит на фильме Феллини. А мне, все же, казалось, что, пока я спал, что-то из фильма в меня перетекло.

Это как если взять две картинки из фильма и наложить друг на друга, чтобы изображения смешались. Такого объяснять я это не стал бы никому. Чтобы не смеялись, а то больно уж похоже на рассказ о том, как под голову вместо подушки кладут «Войну и мир» Льва Толстого, чтоб «перетекло» и не надо было тратить времени на чтение.

В один из этих унылых перерывов между сдвоенными парами истории архитектуры, я услышал ободряющую новость: копия фильма «Амаркорд» останется еще на неделю, а может и дольше, из-за огромного интереса чешских работников кино. Я сразу же почувствовал облегчение, исчезло чувство вины, но тут возникла новая комбинаторика. Новая дилемма. Если этот вор Кера и Амела не соврали, то я должен на следующие выходные увидеть Майю. Если она меня все еще любит, то грех ее не увидеть. А тут еще мне говорят, что она на Яхорине, и вокруг нее вертятся всякие ушлепки. И тут я забеспокоился - о том, что что-то совсем о ней не беспокоюсь. Ведь навострил уже к ней лыжи сын Бебы Селимович, известнейшей исполнительницы народной музыки. А, ну, тормозни-ка, сынок… Значит так, пятничный сеанс пропускаем, ну, не вопрос, забьем сеанс на понедельник.

В пятницу, ровно в два, отправился поезд из Праги в Сараево. Я влетел в болгарский купейный вагон и решил с денег, вырученных от продажи пластинок «Weather Report», оплатить спальное место до Белграда. Конечно, деньги эти предназначались на финансирование съемки выпускного фильма «Герника», но все-таки важно, чтобы я приехал в Сараево отдохнувшим. И на обратном пути сделаю так же. Сделаю все, чтобы, вернувшись, быть в состоянии посмотреть «Амаркорд» Фредерико Феллини.

Растянувшись на узкой полке болгарского вагона, в котором мешались запахи колесной смазки и дешевых духов, я читал лекции по режиссуре профессора Отакара Вавра. И, под однообразный стук колес, утонул во сне. Резкое торможение разбудило меня через несколько часов. Поезд остановился в какой-то дыре, я проснулся и мое сердце сильно застучало. Наверное, приснилось что-то, думал я, пока в паху меня не зачесалось. И как начал я с тех пор чесаться, так и не смог остановиться до самого Сараево. Везде по телу у меня свербило. Время от времени я заходил в грязный туалет и поливал себя водой, чтоб избавиться от расстройства, что, вот, потратил деньги, а спать не могу, и, судя, по всему, подцепил чесотку. Не сдержался, и заявил усатому болгарину:

- Слышишь, усатый, без обид, но поезд твой чесоточный, чешется у меня прямо везде, свербит по всему телу.

А он мне:

- Братко, у меня поезд сто процентов гигиены, - и брызнул спреем, от которого снова завоняло дешевым запахом, неприятно отдающим колесной смазкой.

- А ты, кто знает какие бляди водил, братко, в кровать, вот получил мандавошки, ха-ха..

- От мандавошек чешется только в одном месте!

Добрался я домой, а по всему телу повыскакивали у меня прыщики. Показал их Сенке, а она говорит:

- Чесотку ты подцепил, Эмир, типичная чесотка, ничего другого!

Сразу же достала какую-то желтую мазь. Намазался я ей от головы до пят, и она сказала:

- Пройдет, только надо все время мазать. Ничего страшного, хоть и неприятно.

И я, под воротник вымазанный желтой мазью, уехал на Яхорину. Отец дал мне свой фольксваген. За рулем был Зока Билан, и еще были Харис, Паша и Злая Мулабдич.

В отеле «Яхорина» Майи не было. Выпили мы немного, и поехали к «Младости» где, будто бы, сидели и пили Майя и Селимович. Не было их в «Младости». Тут уж мы напились так сурово и мужественно, что я даже рад, что мы никого не встретили. А то начались бы все эти пьяные разговоры. Я уже тогда владел техникой самоподслушивания. И, поскольку был пьян не беспробудно, помню, что надоедливо долдонил одно и то же. Опять же, происходило это против моего желания, пьянство овладевало мной, трезвость выталкивала меня назад, в общем, шансов на другой исход этого вечера не было. Пока с тем, с чем не совладала трезвость, не справился страх.

Поскользнувшись на обледеневшем спуске перед «Младостью», я, падая, схватил за галстук официанта, который заботливо вывел нас во двор, желая выпроводить и пожелать счастливого пути. Человек протягивает тебе руку помощи, а ты его хватаешь за галстук. Ну, и что после этого он мог о нас подумать. В своих легких мокасинах поскользнулся я на льду. Сразу же ситуация закрутилась автомобильной покрышкой, вертящейся все быстрей и быстрей, пытаясь проскочить лед и зацепиться за землю. Официант этот оказался необычайно ловок. Умудрился он как-то особо быстро развязать галстук, и я заскользил вниз по склону спиной назад и грохнулся в снег. Когда я встал на ноги, около меня никого не было, не видно было и отеля. Попытался идти, и сразу снова упал, покатился по крутым откосам, и когда заново встал, снега было уже по пояс. Из-за разницы температур от меня шел пар. Вокруг ничего не было видно, и не раздавалось ни звука. Пока снег охлаждал горячую голову и разогретую алкоголем кровь, это было ничего так, приятно. Меня даже разобрал смех от такого приятного охлаждения, но все же скоро захотелось и погреться. Хорошее чутье и немного страха помогли мне добраться до отеля «Яхорина». Там Него сказал мне:

- Пропал Злая Мулабдич!

- Как, где?

- Не знаю, братан, я сам едва задницу спас от этого дубака. Боже мой, как же в той Сибири люди-то живут?

Ну что, отличные получились выходные, да? Потерять друга в результате неуспешной попытки встречи с девушкой, которая никак не выходит из головы? И, смешней всего то, так легко из всего этого можно сделать современную историю, парадоксальную путаницу. В которой есть все то, что создает современную драму. Отличный рабочий материал. Прекрасный повод описания чудес и судеб человеческих.

Зоран Билан уже заснул, и я, не знаю почему, сказал:

- Только Зорану не говори, они же лучшие друзья. Пойдет его искать, и сам пропадет!

И, пока ночь клонилась к заре, так и я все более склонялся к идее о трагическом исходе выходных. И, когда алкоголь еще только начинал испаряться из крови, легкое чувство депрессии добавило мне уверенности в трагическом конце. И вот новый оборот. Возле рецепции отеля появляется Злая Мулабдич. Привели его двое рабочих канатной дороги. Стучал он зубами, и сказал:

- Эй, чуваки, да нормально все, главное, что голова в мешке.

На самом деле, он хотел сказать, главное, чтоб голова была не в мешке , но мысль у него, по ходу дела, смерзлась.

Тогда, на радостях, что Злая жив, я разбудил Зорана Билана и сказал ему:

- Злая вернулся!

- Кто вернулся, а где он был?

 - Спи, нормально все! – добавил я радостно.

Так что выходные трагедией не закончились, что позволило избежать парадоксального завершения современных драм, в которых люди живут себе нормальной жизнью, а все ненормальные вещи случаются с ними, в основном, по выходным. Когда мы отправились в Сараево, я снова стал думать о Майе. Было мне жаль, что не представилось возможности сказать сыну Бебы Селимович: «Слышь, ты, пузан, увянь - а то укачу тебя как бочку!»

Все еще почесываясь, и с похмелья вдобавок, сел я в утренний самолет на Белград. В три часа дня отправлялся из Белграда поезд, через Загреб и Будапешт, в Прагу. Только я зашел в поезд, как тот самый усач-болгарин узнал меня:

- Братко, хочешь купе за тринадцать марки?

- Дал бы тебе тринадцать марок, только за то, чтоб у меня не было чесотки!

На самом деле, мне просто хотелось немного сэкономить денег на выпускной фильм, потому что вряд ли возможно подцепить чесотку, когда она у тебя уже есть, да и, диво дивное, в пустом купе второго класса. Сенкина мазь успокоила чесотку, а многочисленные прыщи подсохли. То, что спать было негде, меня тоже не беспокоило. Дочитал я лекции Вавра, и написал новую версию сценария «Герники».

Поезд, скрипя тормозами, въехал на Хлавне надражи. Я поспешил в общежитие, с гордостью и нетерпением ожидая показа «Амаркорда». Кончилась лекция по эстетике профессора Фербара. На лекции доктора Циганека по истории литературы сон принялся утягивать меня к себе, но я решительно сказал нет, никакого засыпания. Вышел вон и, пересекая Влтаву, спросил себя, глядел ли на Влтаву Сметана, когда создавал «Мою власть»? Ну вот, опять я задаю себе эти дурацкие вопросы. Конечно, чтобы создать великое произведение, вовсе не обязательно все время пялиться в воду. Снова в сон потянуло. На этот раз стоя. И я скорей пошел на просмотр.

В кинозале толпа зрителей ожидала начала великого фильма. Свет выключен, появились первые титры, и вот видим мы картинки городка Римини. Весна, перед камерой летят сгустки пуха, как все таки этот Феллини эффектно выстраивает композицию, думаю я, вот появляется тот бродяга, говорит: „Ла примавера”, и я засыпаю!.. Сплю, а когда появляются заключительные титры, просыпаюсь. Что такое со мной, да как это возможно? Опять я все проспал. Будто на мне порча, будто я заколдованный. Снова презрительные взгляды студентов. Что же делать, это уже психиатрический случай. Поделился я с одним товарищем, чехом, а он вообще не понял, из-за чего я устраиваю драму.

- Не вижу тут ничего необычного, ясное дело, не можешь же ты хотеть всего сразу, просто устал с дороги, и все. А копия фильма будет тут еще некоторое время, - сказал мой однокурсник Ян Кубишта.

С тех пор я все это переживал как стыд и срам. Не видел великого фильма, что ж теперь? Еще хуже стало, когда мне пересказали содержание фильма. Когда я осознал, какие дивные красоты предлагал Феллини, я совсем скис и сказал себе: «Ну ты, осел кретинский, и пусть студенты смотрят на тебя как на полное говно, пускай, потому что заслужил»

И все же, где-то в скрытых тайниках мозга я верил, что во время сеанса в меня что-то такое попало. Что-то произошло между мной и фильмом.

Совершенно сломленный, в понедельник вечером я оказался в пивной «У Судека», мешая пиво с ромом, а наутро у меня была стажировка. Был я, по учебному графику, назначен ассистировать Любе Велецкой, студентке режиссерского выпуска, в ее дипломном фильме. Чтобы чему-то научиться. А по-моему, это больше походило на дрессировку. Ведь ассистент, на самом деле, это подмастерье, который проходит через все стадии услужения и, в конце, если выдержит испытание, может чему-нибудь научиться и рассчитывать, что когда-нибудь и у него будет свой ассистент. В общем, пустая трата времени была бы – если б там, на съемках, я не приметил Аньес. И тут опять чудится мне что-то сакральное. Она играла главную роль, и была студенткой дизайна из Братиславы. В Прагу приехала сыграть в фильме. Выглядела эта девушка, будто сошла с полотен Вермеера. Взгляд серны мадьярки Аньес был причиной тому, что разговор с ней в перерыве съемок стал чем-то большим, чем просто разговор. Женщины любят поболтать, и, когда мужчины спрашивают себя, почему некоторые представители мужского пола имеют больше шансов, ну, помимо тех мистических вещей, которые связывают мужчин и женщин, то, думаю, здесь есть один важный момент. Чем больше ты можешь говорить о всякой бессмысленной ерунде так, чтобы она выглядела очень важной, там больше твои шансы на успех. Нельзя только останавливаться, просто болтай и болтай, любая глупость пройдет на ура, и жди, пока она будет готова. Успех, в конце, неизбежен.

Аньес ночевала в том же общежитии, на улице Храдбени колею дом 2. Этажом выше меня, в комнате Любы Велецкой. Встретил я ее на пути в свою комнату, и она сказала: „Доброу ноц”.

Ночью, пока я погружался в сон, согревало меня это „Доброу ноц”. А утром проснулся, а у изголовья, на комоде, ждет меня свежая булочка, и около неё бутылочка молока. В холодной студенческой комнате будто запылала сталелитейная домна. Температура в ней драматично изменилась. Съемки фильма протекли среди взглядов благодарности, и прочей чудесной нежности. Историю с Майей – в безвозвратное прошлое. Грел меня этот взгляд мадьярки Аньес. Теперь каждое утро я просыпался с булочкой и молоком у изголовья. В четверг Аньес должна была ехать в Братиславу и я, несмотря на всю влюбленность, все же подумал: наконец-то увижу я «Амаркорд», сам Бог мне велел. В четверг, в два часа состоится моя окончательная встреча с великим автором и его фильмом. Но на ужине в студенческой столовой, в среду вечером, Аньес боязливо поглядела на меня, и, хотя ничего такого между нами еще не случилось, ну, пара поцелуев, о постели и речи не было, почувствовал я, что она хочет сообщить что-то важное.

- Знаешь, - сказала она мне, - ты мне нравишься.

- И ты мне, - сказал я.

- Если хочешь, можем на эти выходные поехать ко мне в Словакию. Хочу тебе показать как выглядит венгерское село!

- Разве мне надо так далеко ехать, чтобы тебя поцеловать, – и она покраснела.

- Хотел я посмотреть «Амаркорд», уже два раза у меня не получалось...

- Если не хочешь, поедем в другой раз.

- Нет, хочу, но… - подумал я о том, что и эти выходные пройдут без Феллини, но потом вспомнил, что «Амаркорд» еще и в понедельник будет здесь. Быстро изменил решение и сказал:

- Согласен. Буду рад увидеть венгерское село. Кто знает, будет ли еще у меня такой случай, а фильм от меня не убежит, не птица!

Сели мы в поезд, и было все это похоже на внезапную любовь. Слишком долго я оставался один. И эти булочки у изголовья прямо-таки меня подкосили. И еще кое-что: не стало внутренней болтовни, и меня больше не тянуло спрашивать себя всякие глупости. Только однажды, пока мы ехали, подумалось, интересно, а этот Васильевич до сих пор носит пирожные, когда Майе захочется сладенького?

Приехали мы с Аньес в Братиславу обнявшись, а на вокзале нас ждал ее брат. Которого она с гордостью представила:

- Миклош.

И он сразу начал говорить своей сестре что-то сердитое. Мне это не понравилось. И я спросил:

- Может быть, я что-то не то сделал?

- Ничего, все в порядке, он просто рассказал, как его полицейский оштрафовал за неправильную парковку, и сказал, что от нас венгров словакам одни проблемы, и что мы хуже цыган.

До села мы доехали под впечатлением от стычки Миклоша с словацким полицейским. Отец Аньес Золтан явился нам с красным лицом, пьяный и тихий как океан, протянул мне руку и сказал:

- Добро пожаловать в почтенный мадьярский дом!

Я поблагодарил его за гостеприимство на чешском, и он сразу же потерял недавний энтузиазм. Спросил меня:

- Ты, не говоришь мадьярский, нет?

- Нет, - ответил я.

- Как так не говоришь?

Аньес вмешалась:

- Бога ради, папа, ну откуда ему говорить по-мадьярски?

- Не знаю откуда, но я думал, что твой парень должен говорить на мадьярском!

Сели мы за стол, и Золтан начал читать какой-то венгерский стих, а Аньес сказала:

- Как жаль, что ты не можешь понять это стихотворение, оно такое чудесное. – Потом Аньес, Золтан и Миклош запели венгерскую народную песню. Не знаю почему, но мне это было неприятно, особенно потому, что во взгляде Аньес я увидел похожее стеснение. Золтан закончил песню, и начал серьезный разговор. Мы сели и он попросил Аньес мне переводить.

- Ты знаешь, что пришел в почтенный мадьярский дом, и если хочешь жениться на Аньес…!

- Ну, папа, какая женитьба, о чем ты говоришь?

- Молчи, я все знаю и вижу, я не глупый! – папа Золтан твердо решил выдать дочь замуж.

- Но, папа, это же ерунда, – она расплакалась и убежала к себе в комнату, и я пошел было за ней. Золтан остановил меня и сказал, на словацком:

- Женщина плачет, ну и что.

- Что она говорит, - спросил я его, потому что услышал как из другой комнаты Аньес сквозь слезы что-то говорит.

- Она спрашивает: папа, зачем портишь мне дело!

Глубоко разочаровала меня Аньес! Как может женщина, по любому поводу, назвать отношения с мужчиной «делом», если она не проститутка? Даже если она неудачно использовала слово. Может, у неё просто вырвалось? Бывает иногда так, вырвется неудачно. Но была это, без сомнения, стратегия, что, чуть позже, стало понятно по поведению ее отца.

- Ну, теперь нас двое мужчин, поговорим по-человечески.

Нелегко ему давалось говорить по-словацки, медленно выдавливал он из себя слова, и пил. А я на все, что он сказал тем вечером, кивал головой.

Тысяча причин, почему все так, как есть, жена умерла, остался один с детьми… Провел я остаток ночи в отчаянии, потому что мне этот человек не давал вздохнуть ни минуты. Тяжелый пьяница… Все это время Аньес горевала у себя в комнате, зная, что наша любовь погибла в самом начале. На заре она молча выпроводила меня из их дома. Не была она уже похожа на благородную женщину, оставляющую свежие булочки у изголовья одинокого студента. И дело не в том, как она выглядела, накрашена, или нет. В лице ее погас свет. Сжала она мне руку, полностью понимая, чем обернулась прошедшая ночь.

- Знаешь, мой отец не такой уж плохой, каким кажется.

- Знаю, - сказал я и уехал на вокзал.

Когда я вернулся в Прагу, то не чувствовал себя сильно уставшим. Скорее разочарованным всеми этими неприятностями в венгерском селе, жаль мне было и Аньес. И почему я так просто отступился от ее ласкового взгляда? Может, на развитие нашей с Аньес любви повлияли другие, более сильные обстоятельства? Может, все это произошло, потому что я не должен был, в который раз, упускать возможность увидеть «Амаркорд»?

В Клуб Академии я пришел заранее и стал ждать показа. Приближалась, в конце концов, встреча с фильмом «Амаркорд». Я несколько раз зевнул. Ну, ничего страшного, подумал я, это нормально, когда устал, то зеваешь. Кинозал стал заполняться, кроме студентов было еще много работников кино, готовых увидеть великий фильм. Когда пришло время показа «Амаркорда», на сцене появился наш профессор Антонин Броусил, человек, который умудрялся, несмотря на железный занавес, переправлять все стоящие фильмы в Прагу, в Академию. Поприветствовал присутствующих, и рассказал, что, благодаря огромному интересу, шедевр оставался в Праге три недели, и что Феллини – Шекспир нашего времени. Глаза у меня начали слипаться, но я сразу же себя одернул. Ну ладно, ничего, прикорнул на время профессорского выступления, все равно, конечно, он там все правильно сказал. Аплодисменты, занавес поднимается, белеет экран, свет потихоньку меркнет. Темнота, и начинается фильм. Какая дивная композиция, подумал я, Римини через объектив оператора Джузеппе Ротуна, весенний пух объединяет кадры, появляется тот самый бродяга, прыгает, хватает пух и говорит: „Ла примавера”, а я засыпаю… Сплю, просыпаюсь, вижу титры! Ну, что же это, спрашиваю я себя, может, я ненормальный какой? Нет уже даже презирающих меня студентов. Остался только один киноработник, который вежливо отодвинул мою ногу со своего колена и ушел. Теперь всем известно, что я – случай для психиатра!

Неделя прошла в угнетенности духа. Было мне грустно из-за моих бестолковых словацких выходных, и, еще больше, из-за болезненной потребности засыпания на просмотре великого фильма.

Внезапно, мне позвонили с проходной общежития, сказать, что меня ищет Кера из Сараева. Вернулся он из Берлина, весь такой в кожаном, позвонил, и говорит:

- Братан, баблоса поднял вообще нереально, возвращаюсь полный по самое нехочу, желаю позвать тебя на ужин, только с одним условием.

- Каким?

- Ты выберешь самый дорогой ресторан!

Когда мы сидели в «Дубоне», самом шикарном ресторане в тех местах, Кера сразу стал показывать мне, чему научился заграницей. Дергал постоянно официантов. Чтобы, как он выразился, приучить их к порядку. Безбородый юнец принес нам коньяку, а Кера сказал:

- Переведи этому папаку, что коньяк подают нагретым. И пусть еще принесет нам жареных кофейных зерен.

Перевел я официанту пожелания Керы на чешский, и подумал, что самовлюбленность нелегко все же переносить, неважно, идет ли речь о венгерском националисте, желающем отделаться от дочки, или о сараевском воре.

- Ну, чего задумался? Расскажи, что ли, че-как?

- Да ничего так, вернулся вот из Братиславы, жениться хочу.

Не знаю, почему я сказал ему, что женюсь. Скорее всего, того чтобы прервать его дурацкие поучения на тему этикета, и, отвлекая внимание Керы на другой предмет, прекратить мучения официанта. Не то, чтобы я такой уж любитель официантов, но и издевательств никогда не выносил. Холодным потом обливаюсь я, когда кто-то родом с Вратника начинает обучать манерам пражанина. Стыдно как-то!

- Женишься? Молодец, значит, на Майе? Правильно, пусть эти черти там со злости бесятся!

- Да какая там Майя, нашел я себе одну венгерочку…

- Э, дальше можешь не рассказывать, знаю, мадьярские телки самые лучшие!

За тем ужином Кера канонически напился, оставлял официантам чаевые по сто марок, и клеился к официанткам, тряся перед их носами пачками денег:

- Э, классно, что у тебя там с венгеркой, только жаль что та красотуля достанется какому-нибудь покоснику. Ну ладно. Как вернусь в Сараево, расскажу всему городу, что женишься на венгерке, пусть эти черти там побесятся, - сказал мне в дупель пьяный вор Кера и утром уехал в Сараево.

Через три дня после его отъезда, мне позвонила Амела Аганович, и спросила:

- Так это правда, что мне сказали?

- А что тебе сказали?

- Ну, это, ты, говорят, женишься?

- Знаешь, Амела, когда-то человек должен жениться, может, лучше я с этим делом разберусь пораньше!

- Да хорош дурить, Майя этого не переживет!

- При чем тут теперь Майя, знаешь, когда я видел-то ее в последний раз?

Уже на следующий день Амела опять мне позвонила и сказала:

- Знаешь, Майя так расстроилась, прямо не поверишь. Ревет как корова, - а я сам напускаю на себя важный вид и цитирую Пиранчела, чей рассказ как раз готовил к постановке:

- Когда женщине нужно лить воду, она проливает ее глазами, пройдет, ерунда все это, - говорю, но все же и начинаю верить, что она меня еще любит, и скрываю чувства, как Дирк Богард в фильме «Слуга»:

- Ну, передавай ей привет, все ж таки нас связывают хорошие воспоминания.

Когда в конце зимы я поехал в Западный Берлин, по делу, купить пластинок, заказанных чехами, которых не пускали через границу, увидел я в метро на западной стороне афишу «Амаркорда». Вышел на улицу, и остановился перед маленьким кинотеатром, в котором показывали великий фильм. Сходить в кино или не ходить. А если опять засну? И не пошел я смотреть Феллини. Чтобы снова не осрамиться.

Покупал я пластинки, в основном, джаз-роковые. Позже, в Праге, продавал их дороже покупной цены, и так пополнял бюджет и копил на съемки студенческого фильма. И в поезде из Берлина в Прагу я непрестанно спрашивал себя, когда же наступят те времена, когда я смогу, наконец, увидеть великий фильм? Весной наступил конец учебного года, который я завершил с «десяткой», и передо мной было целое лето. Это были лучшие летние каникулы за все время обучения, а самой большой радостью для меня стала предстоящая жизнь дикарем на острове Млет. Там Зоран Билан, Злая Мулабдич и я были настоящими царями. Приезжали из Дубровника пьяными, как опившиеся ферментированного кокосового сока молодые обезьяны. Какими приезжали, такими и возвращались в Сараево, под самый конец лета. Пока ставили в лагере палатку, местный полицейский получил нашу полную поддержку:

- Слышь, отец, - сказал я ему. - Если тебя кто тут тронет, говори нам сразу, без базара поможем.

Полицейский вначале подумал, что это мы прикалываемся. Что он стал относиться к моему предложению серьезно, стало понятно по тому, как он смотрел на нас, молодых джиннов. Был он единственным на острове полицейским, и быстро понял, как может быть ему полезен союз с нами. Начнись проблемы, ему б тут успели накостылять раз сто, пока еще сюда из Дубровника доберется полиция. А так, он пользовался нашей защитой, и никто на этого полицейского и посмотреть криво не смел. А то б имели дело с нами, а это дохлый номер, всем было понятно!

Когда я проснулся, Злая меня обрадовал:

- Майя твоя приехала на остров.

Охо-хо, подумал я, и сказал:

- А мне-то что за дело.

- Свалилась с велосипеда и поцарапалась, такие красивые ноги ободрала. Иди, ищи по Млету подорожник, он как раз для таких ран!

А я все корчил крутого парня:

- На задницу б ей этот подорожник!

Подождал я, пока Злая отойдет в туалет, тайком выбрался на дорогу и, когда понял, что никто меня не видит, со спринтерской скоростью помчался на площадь.

Добрался я до Большого Озера и взял себе кофе. Катер уже отплыл на временный причал, а я увидел Майю, которую, пока она вылезала на берег, поддерживал какой-то тип. Был это сын хозяина, в чьем доме поселились Майя и ее родители... Сразу видно было, что это обычный далматинский чмошник. Поэтому я постарался унять свой натиск зрелого мужчины.

Много усилий прилагал я, чтобы не выглядеть возбужденным. Не видели мы друг друга полтора года. Было мне страшно, как бы не повторилась та ночь в кафане гостиницы «Белград». Тогда у меня сверкнула идея. Начал я говорить о будущем. В борьбе между человеком и герцеговинцем, вновь возобладал герцеговинец. На этот раз герцеговинец задушевный.

- Тебе нужен серьезный человек, интеллектуал. А самая лучшее сочетание - это интеллектуал и гопник. Если найдешь такого человека, который может предложить тебе только одно, только ум, то это долго не продлится, быстро он тебе надоест, а если только другое, примитивный гопник, который может тебе обеспечить только уверенность, то скоро его простота тебе осточертеет. Убежишь ты.

- Думаешь, мне нужен кто-то вроде Диллинджера, закончившего философский факультет?

- Ну, не совсем, но кто-то вроде.

И мы оба рассмеялись. А я понял, что, вот, похоже, я тоже начал болтать. И еще подумал, что, наверное, человек, когда созревает, непременно начинает много говорить. Наверное, оттого, что одновременно чему-то учится. Нет больше юноши, мысли которого роятся обрывчато. Когда он не знает, как эти мысли связать. Так что лучше б ему, до созревания, побольше молчать и не рисковать, тогда он покажется умным, не открывая рта. А, в общем, что толку говорить одни разумные вещи. Решил я потвердить свою мысль примерами из обычной жизни.

- Не знаю, слышала ли ты, что Паша сказал своей Цуне? Сказал он: «Лучше б тебе, подруга, выйти за меня, чем за какого-нибудь там студента. Выйдешь за него, и месяца через три потащишь меня в постель. А так тебе обойдется практичней. Буду тебе и муж и любовник»

Не догадывался я, что вот, я говорю все это, и, тем самым, внушаю Майе, что я и есть тот самый человек, о ком речь, и что такие слова женщины понимают как предложение.

Осенью в кинотеатре «Романия» показывали «Амаркорд». Было золотое время великих режиссеров. Майя восхищенно сообщила мне:

 - Знаешь, что сейчас идет «Амаркорд» Феллини, ты его видел?

Что тут скажешь? Правды я сказать не мог никак. Какой студент режиссуры признает, что три раза засыпал на великом фильме? А если сказать, что не видел, так получится еще большой конфуз. Это как если студента-художника спросить, видел ли он Микеланджело, а он ответит: не-а. И вдруг я нашелся:

- Это фильм, который можно смотреть и сто раз.

- Ну, так своди меня посмотреть!

Пришли мы в лучший сараевский кинотеатр. Завес поднялся. Появляются вводные кадры, летит пух, пронизывающий образы Римини; как все же этот Феллини бесподобно выстраивает композицию. Старый волк использует пух, чтоб связать между собой образы Римини. Достоин всякого уважения! Появляется этот бродяга и говорит: «Ла примавера!», а я... гляди-ка, чудо, не засыпаю! Вот какая-то женщина развешивает белье на веревке. Появляется адвокат и говорит в камеру, местные мальчишки кидают камнями в Градиску, а счастью моему нет конца. Смотрел я фильм, держал Майю за руку будто мы в самолете, и восторгался этим фильмом, искренне.

«Амаркорд» для моих фильмов значил то же, что для Вселенной Великий Взрыв. Образы и идеи из того фильма стали речной запрудой, питающей вытекающие из нее потоки - мои фильмы. После этого фильма, все происходившее в моей киножизни, стало измеряться этим аршином. Будто акции самых важных в моей жизни вещей подскочили на жизненной бирже... Мама, отец, дом, друзья, мост, род, все, что само собой зацепилось и осталось в душе. Да, тенистые аллеи, холмистые пейзажи, женские задницы, велосипеды, молитвенные высоты, мосты, поезда, автобусы, и все, что я в жизни не люблю: галстуки, небоскребы, кухонные плиты, школы, больницы, все, что я считаю правильным: благородство, храбрость, историю, музыку, теперь я открыл заново.

Мой дипломный фильм назывался «Герника» и на «Амаркорд» похож не был, но невидимым мостом был связан с этим фильмом, так, чтобы, гуляя, можно было перейти с одной стороны на другую. Через тот мост перемещались идеи и уничтожали разницу в переживании мира, одновременно в боснийских горах и на средиземноморском побережье. Моя «Герника» взяла из «Амаркорда» правило, что человека надо снимать в пространстве, чтобы лицо его не выделялось из окружения. Такой взгляд возник после более чем десятикратного просмотра этого фильма. Когда я показал свой дипломный фильм профессору Отакару Ваври, он сказал:

- Это серьезный фильм. Ради таких работ, можно сказать, и стоит учить студентов режиссуре, - а я подумал: «Спасибо тебе, Фредерико!»